И шо?

В Одессе сын приходит домой:

− Нам задали задачу сочинить. Я сочинил: «Вот скажем, курочка, она весит пять кг. А вот свинка, она весит сто кг».

— А в чем вопрос?

— И шо?

                                                                         (Из анекдота)

Вопросы отношения литературы и философии представляют интерес, как разборы старых шахматных партий в пыльных журналах и этюдов времен Алехина и Ласкера. Их надо было переживать вовремя, когда казалось, что важнее и интереснее этих вопросов ничего нет.

Последний всплеск пришелся на шестидесятые годы прошлого столетия. Французы и не только обсосали эту мозговую косточку, и делать тут абсолютно нечего. Просто каждый решает сам для себя, причем волевым усилием этот вопрос раз и навсегда и больше к нему не возвращается. Эта тема перестала быть проблемой еще во времена Сартра, Батая и прочих. На этом пространстве невозможно даже мародерствовать или побираться. Все выметено подчистую, вылизано начисто. Сущая пустыня.

Можно, конечно, искать в Немецкой Классике, романтиках, или упиваясь ранним Г. Лукачем, делать смелые экскурсы в феноменологию, семиотику, в теоретиков нового романа, рассуждать об открытом произведении, текстологии и всей этой самопорождающейся дребедени, которая подменяет собственно литературу, вытесняя ее.

Какой должна быть литература и философия — вопрос праздный и глупый. Как, впрочем, и проблема отношения того, что в нынешнем мире не существует. Философия ушла в «исполнительство», где выполняет роль девочки по вызову или подрабатывает конферансом, не брезгует и консумансом. А то и просто, сказал бы, половым, но нет, официанткой, обслуживая в номерах и тешась мифом о собственно философии, дерзаниях духа и о свободном полете мысли, прекрасно зная теорию полета, но не умея летать.

Все сводится к исполнению чужих произведений, исповедованию идей, спроворенных в истории философии. Интерпретация как имитация и винтаж «настоящего».

О какой философии может идти речь, если все сведено к отчужденному, абстрагированному рассудку, да и тот сведен к своей сути — двоичному коду, который Лейбниц считал «божественным», а тот, благодаря абсолютизации «или-или», был смоделирован компьютерными системами — эрзацем общения. О свободном мышлении бессмысленно говорить — получите продукт в готовом виде. И в этом власть мертвого времени. Все уже было. Человеку оставлена только репродуктивное воображение, подражание и эрзацы.

Поэтому литература убита, несмотря на киберпанк, вялые попытки выдумать бесконечное произведение — все представляет «лего» для взрослых — бесконечные вариации случайных связей, объединенные общей композицией, то есть эклектику, свалку отходов, отработанного времени, превращенного в музейное и праздное, но не свободное…

Власть стоимости и скорости. Но не той упоительной скорости света, когда становится ясно, вслед за Шеллингом, что свет, тяжесть, время как лишенность, и в конечном итоге — красота, которая по Флоренскому так же объективна, как и сила тяжести — единой природы и в сущности соразмерна универсальной деятельной природе человека (странно, что до сих пор этого не понимают). Власть стоимости ведет не к конкретному, а к абстрактному, и универсальность подменяется унификацией.

Все формы искусства — суть превращенные формы отчуждения, кстати отчуждение, в сущности — форма обобществления («обобшес-тление» — смерть, включенная в жизнь непосредственно).

То есть музыка — отторгнутый  слух человека и, в сущности, не только человеческое слышание самого себя, но и тотальная глухота человечества, слуховой аппарат, живопись — не что иное, как вырванные глаза и слепота человека, философия — мышление и его безмозглость, ну, а литература включая поэзию — собственно чувственность и ее превращение в чувства, и тоже отчужденная. (Собственно сам человек в своей истории — превращенная, но и еще и возвратная форма, его смысл — в превращении).

Литературы больше нет. Поскольку сущность нынешнего времени в абсолютной бесчувственности или, напротив, в абсолютной ощущаловке, но чувства здесь не при чем.

Есть, правда, один момент — стерты кордоны, метафизические границы, все демаркации — все выходит из берегов: где кончатся философия, начинается музыка, где литература и восходит живопись, они все во всем и находятся в бесконечном превращении, неведомо зачем и куда. Пока — «Куда надо», а их смысл в безбрежности, которая рождает тоску по ограниченности, агорафобию. Хотел написать, что скоро это пройдет, да могло бы пройти, если бы… но «тварь не захотела».

Смысл — в превращении, в трансцендировании, в том, чтобы перейти от собственно «перехода и транскреаций», к трансценденталиям действия, когда переход от наличного бытия к наличному бытию, от определенности к определенности (да, хоть бы так), а становление по Гегелю, «от ничто к ничто» — в этом смысл трансцендентальной эстетики, когда все «ни зачем», «ни почему», безо всяких оснований и в никуда, не устанавливая пределы, а жизнь на пределе, и чувства не определены предметностью, и объект, который (еще схоласты знали это) не застит предмет, и все чувства лишь различные формы одного и того же чувства красоты, которое не принадлежит красоте. Полнота бытия, когда чувства через край.

Тут есть еще момент, что Красота и прекрасное — последнее противоречие диалектики, прекрасное, как вещь совершенная и совершённая в своем роде, всегда против красоты и потому — никогда… То есть, не прекрасное является эманацией красоты, ее ниспадением в мир и теофанией, а красота снимает в себе прекрасное, как безразличное и безобразное.

Но это дело как далекого будущего, так и нынешнего настоящего, вне зависимости от пространства и времени.

А толку решать вопросы отношения философии и литературы, или например, философии и музыки, ну, решите? И шо? Постановление вынесете, и быть по сему. Писатели лучше писать не станут, а философы лучше мыслить, композиторы не прозреют, художники не будут лучшими художниками, и не дело этих бессловесных, безгласных форм изменять мир, они только регистраторы. Но давно искусство вышло из берегов и не отличает себя от жизни, перестав быть искусством.

Потому, что вся литература, вся музыка, весь кинематограф, вся философия, вся живопись в специальных формах не нуждается. Скажу я: «все —дизайн» или «все — дерьмо» — смысл будет выражен одинаков. И тут среди всеобщего безразличия брезжит выход, который показывает, что литература — это я, мое воображение. Да, это бредовый индивидуализм, но в нем есть способ разрешения противоречия восприятия и представления. Спросите: и шо? Да, нишо — глоток свободы.

Босенко Алексей Валериевич

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься. Обов’язкові поля позначені *

Цей сайт використовує Akismet для зменшення спаму. Дізнайтеся, як обробляються ваші дані коментарів.