Чего боялся Говард Лавкрафт?

Чего боялся Говард Лавкрафт?

 

В совершенно непримечательный день 20 августа 1890 года на одной из песчинок в безбрежном океане Вселенной, наполненной столь ужасными тайнами, что одни лишь мысли о них способны свести с ума, из вневременного небытия, чёрной пучины истинно-первичного мрака, с первобытным диким воплем возникло Нечто, не поддающееся рациональному описанию. У этого существа появятся много наименований, соответствующих деяниям его, как, например, «Отец ужасных историй про древних монстров», «Мастер литературы ужасов ХХ века» и даже «Дедушка Теобальд», но в тот день его назвали Говардом.

Говарду Филлипсу Лавкрафту в 2016 году исполняется 126 лет. И хотя его физическая оболочка спит вечным сном, подобным смерти, его литературное наследие до сих пор тревожит воображение многих современных последователей культа Ктулху и многих других занимательных персонажей его мифологии, которые стали широко известными на постсоветском пространстве благодаря интернет-мему. С именем Лавкрафта связан целый поджанр литературы ужасов — лавкрафтовские ужасы. Люди, вдохновившись этим писателем, и по сей день пишут литературу, музыку и снимают фильмы, хотя наибольшего расцвета жанр достиг в компьютерных играх.

Если разбирать лавкрафтовские ужасы чисто по внешней форме, то мы имеем дело всего лишь с чудовищами разной формы, что кратко характеризует сам Лавкрафт: «Во тьме, возможно, таятся разумные сущности и, возможно, таятся сущности вне пределов всякого разумения. Это не ведьмы или колдуны, не призраки или гоблины, когда-то пугавшие примитивную цивилизацию, но сущности бесконечно более могущественные». Согласно его мифологии, Землёй когда-то правили Великие Древние, к которым и принадлежит знаменитый Ктулху, которых победили Древние Боги и запечатали глубоко под водой во сне, похожем на смерть. Много позже на Земле возникло и развилось человечество, которое даже не ведает, что на самом деле оно и не является хозяином этой планеты, и однажды Древние проснутся и в мгновение ока вся человеческая раса будет уничтожена или порабощена. Знания об этих страшных чудовищах хранятся в разных книгах, например, известный благодаря фильму «Зловещие мертвецы» Некрономикон. Некоторые особо предприимчивые люди, обладающие этими тайными знаниями, уже приготовились служить Древним, поэтому основали различные культы, секты и кружки, на которых занимаются жертвоприношениями, чтобы поскорее пробудить своих хозяев. И хотя не все рассказы Лавкрафта напрямик вписаны в эту мифологию, но в большинстве повествуется о контакте человека с каким-то невообразимо ужасным, космическим и потусторонним существом, непременно угрожающим жизни одного из героев или даже всему человечеству сразу.

Давайте же посмотрим на стиль написания Лавкрафта, за который его так превозносят. Для того, чтобы читатель составил впечатление о стиле автора, рассмотрим, например, абзац из его знаменитого “Зова Ктулху” (The Call of Cthulhu, 1926), в котором происходит кульминация рассказа — встреча матросов с Ктулху:

“Дверной проём зиял темнотой, казавшейся почти материальной. И действительно, этот мрак жил собственной жизнью — через мгновение он радостно устремился наружу, как дым после многовекового заточения, и по мере того как он, хлопая перепончатыми крыльями, выплывал в сморщенное искажённое небо, солнце стало меркнуть у них на глазах. Из обнажившихся глубин поднимался совершенно невыносимый смрад, а отличавшийся острым слухом Хоукинс уловил отвратительный хлюпающий звук далеко внизу. И вот тогда, неуклюже громыхая и источая слизь, перед ними появилось Оно и на ощупь стало выдавливать свою зеленую желеобразную безмерность через черный дверной проем в отравленную атмосферу этого безумного города… Существо не поддавалось описанию —  ибо нет языка, подходящего для передачи таких пучин кричащего вневременного безумия, такого жуткого противоречия всем законам материи, энергии и космического порядка. Шагающая, или, точнее, ковыляющая горная вершина”.

Из этого фрагмента видно стандартное для Лавкрафта описание чудовища. Как видно, он делает акцент не на сами подробности строения тела Ктулху или какие-то его действия, а на ту атмосферу безумия и ужаса в каждом слове, которая царит вокруг такого, казалось бы, обыденного действа — пробуждения Ктулху. Иногда писатель очень сильно увлекается своей мифологией и создаёт такие метафоры, которые обыденному читателю будут вместо внушения благоговейного ужаса просто вызывать непонимание. Так, например, происходит в рассказе “Крысы в стенах” (The Rats in the Walls, 1923). Момент тоже берётся из кульминации рассказа, в котором герой, путешествуя по подземелью своего особняка, слышит из дыры в земле какой-то звук. Вот что рисует воображение главного героя:

“Тут откуда-то из этой чернильной бескрайней глубины донесся звук, показавшийся мне знакомым. Мой чёрный кот рванулся туда, в неведомую бездну, как крылатое египетское существо. Не отставал и я; через секунду я уже слышал жуткие звуки, с которыми эти дьявольские крысы пробивали себе путь к новым ужасам, готовясь увести меня к пещерам в самом центре Земли, где безликий и безумный бог Ньярлатхотеп завывает в темноте под несмолкающую музыку двух раздутых идиотов-флейтистов.

Мой фонарь разбился, но я продолжал бежать. Я слышал голоса, крики и эхо, но все заглушали эти гнусные предательские звуки. Они поднимались и поднимались, как окоченевший раздутый труп поднимается по маслянистой глади реки, что течет под бесконечными ониксовыми мостами к черному отравленному морю”.

Для того, чтобы понять, кто такой Ньярлатхотеп, нужно прочитать одноименный рассказ Лавкрафта (Nyarlathotep, 1920). Но даже и оттуда нельзя будет понять, какое отношение имеет этот ужасный бог к “раздутым идиотам-флейтистам”, если не понимать, что это отсылка на легенду о “Гамельнском крысолове”, соединённую воображением писателя с образом Николы Теслы.

К подобной форме читатель давно уже привык, не говоря уж о современных зрителях и геймерах. Ну, кого всерьёз могут напугать грибы-телепаты с Плутона, осьминог с телом дракона или светящийся бесформенный инопланетянин? Не особо впечатляет и тот факт, что читатель не часто получает непосредственные описания кошмарных существ, чаще ограничиваясь ощущениями присутствия некого Зла. К подобной уловке прибегали многие авторы и до него. Тогда в чём секрет его популярности и актуальности до сих пор? Может, писатель подробно разбирает человеческую психику при контакте со сверхъестественным, вскрывая настоящие кошмары, что таятся у нас в подсознании? Тоже мимо, хотя его излюбленный приём состоит в изображении того, как герои сходят с ума. Вообще идея о том, что человек или даже человеческая психика могут быть центром произведения о сверхъестественном, вызывает его пренебрежение.

Так чем же Вы нас пытаетесь напугать, мистер Лавкрафт? «В настоящей истории о сверхъестественном есть нечто большее, чем тайное убийство, окровавленные кости или простыня с гремящими цепями. В ней должна быть ощутимая атмосфера беспредельного и необъяснимого ужаса перед внешними и неведомыми силами; в ней должен быть намек, высказанный всерьез, как и приличествует предмету, на самую ужасную мысль человека — о страшной и реальной приостановке или полной остановке действия тех непреложных законов Природы, которые являются нашей единственной защитой против хаоса и демонов запредельного пространства», — отвечает он в своей работе «Сверхъестественный ужас в литературе» (Supernatural Horror in the Literature, 1927). Таким образом, получается, что страшны не сами чудовища, а сам факт их существования в мире ХIX-XX вв., который так рьяно цеплялся за рациональность и здравый смысл.

Но неужели Лавкрафт выступает против научного прогресса и является консерватором, желающим вернуться в мифологическое прошлое? Нет, это не так. Ещё будучи ребёнком, он очень интересовался разными науками, во многих его рассказах видны глубокие познания тех или иных естественных наук. Кроме того, он не был приверженцем спиритуализма и оккультизма, модных в его время, даже считая их помехой для изображения настоящего ужаса: «Заметим, кстати, что сторонники оккультизма, как правило, менее, чем материалисты, сильны в создании потустороннего и фантастического, поскольку для них фантомный мир обыкновенная реальность и они относятся к нему без особого страха, отчего не умеют произвести такое впечатление, как те, кто видят в нем абсолютную и страшную угрозу естественному порядку».

Тогда в чём причина такого умонастроения писателя? Очень хочется углубиться в личность и биографию самого Лавкрафта. Казалось бы, ответы лежат на самом видном месте: он прожил почти всю жизнь в маленьком городке, а его родители скончались в сумасшедшем доме, пока Говард был ещё ребёнком. Какой-нибудь психоаналитик обязательно диагностировал бы у него невроз, фиксацию или ещё что-то в этом роде. Но подобный подход ни к чему не приведёт, ведь без понимания характера эпохи, в которой он жил и которую изображал в своих произведениях, мы не поймём ни Лавкрафта, ни его творчества.

Самым значимым событием его эпохи была Первая мировая война, результаты которой изменили облик мира. И хотя Лавкрафт не принимал в ней участия и каких-либо прямых упоминаний в его рассказах не видно, он своим искусством не мог не отражать такого значимого для всего мира события. Так в рассказе «Полярная звезда» (Polaris, 1918) в сюжет положен рассказ главного героя о том, как однажды, глядя на ночное небо и Полярную звезду, он уснул и увидел красивый город, выложенный из мрамора. С тех пор он часто во сне посещал этот город, превращаясь из простого наблюдателя в полноценного его жителя, взаимодействуя с его обитателями. Однажды его направили на дозорную башню часовым, чтобы следить за врагами, осаждающими город, и не дать им пробраться в город. Однако, оказавшись на башне, рассказчик был пленён чарами Полярной звезды, которая, шептала ему на ухо волшебные слова, усыпляющие бдительность. Не в силах противостоять, он заснул, видя во сне, как враг уничтожает близкий ему город. Проснувшись, он оказался в своём доме, но с тех пор был уверен, что всё, происходящее вокруг него — сон, а его видения — правда. Этот рассказ основан на собственном сне Лавкрафта, и критик Вильям Фулвилер писал, что его написание спровоцировано чувством вины и бесполезности во время войны. Писатель отрицал в себе способность к борьбе, считая себя слабым и неспособным переносить трудности, и предпочитал поддаваться созерцательным мечтаниям. Эта же слабость в итоге перенесётся и в последующие рассказы, в которых герои неизбежно проигрывают Злу, а то и вовсе не способны оказать какое-либо сопротивление.

Если в “Полярной звезде” Лавкрафт больше описывает своё собственное ощущение от некой далёкой, но такой близкой ему, войны, то в упомянутом выше “Ньярлатхотепе” писатель, так же вдохновлённый сном,  пытается связать общественные потрясения и приближающийся конец света:

Череда политических и общественных потрясений сопровождалась странным и тягостным предчувствием жуткой физической опасности, опасности масштабной и всеохватывающей, какую можно вообразить себе только в ужаснейших ночных кошмарах. Я вспоминаю, как люди ходили с бледными и встревоженными лицами, шепча предупреждения и пророчества, которые никто не осмеливался сознательно повторять или признаться самому себе, что слышал их. Ощущение чудовищной вины нависало над землей, и из бездн между звездами сквозили холодные потоки, от которых людей била дрожь в темных и пустынных местах”.

Исходя из того, что Лавкрафт всё же не был далёк от жизни общества, какой бы образ мизантропа-затворника он себе ни создавал, можно попытаться понять, какие действительные ужасы описывались в его произведениях.

Первое, что бросается в глаза, это наличие неких сил, которые существуют по ту сторону индивида. Естественно, что это могут быть только непознанные Лавкрафтом силы природы и общества, которые у него сплетаются воедино в образе могущественных инопланетян. Так, например, в рассказе “Шепчущий во тьме” (Whisperer in the Darkness, 1930) описываются инопланетные существа Ми-го, которые представляют собой то ли насекомых, то ли грибы с телепатическими способностями, чья мораль настолько чуждая человеку, что кажется ему абсолютным злом. Ужасает здесь то, с какой простотой и равнодушием эти силы могут управлять судьбой человека, видя в нём лишь средство для достижения каких-либо своих целей, бесконечно неведомых и непонятных последнему. В то время как отдельный человек не может даже пытаться бороться с этими силами, ведь он, сам того не ведая, уже вплетён в эту картину мироздания и занимает там безгранично малое место. Этот кошмар являлся из действительности, в которой отдельный человек превращён в винтик на заводе, в армии или государстве, причём эти бесконечно огромные механизмы спокойно могут просуществовать и без этого отдельного и неповторимого элемента.

Второе — это принципиальная необъяснимость наукой такого положения дел.  Более того, Лавкрафт прекрасно понимал, что наука никак не решает противоречий в обществе, а только их усугубляет. Так, именно развитие науки и промышленности привело к тому, что Первая мировая война была такой масштабной и разрушительной. К тому же, когда учёный теряет свой человеческий и моральный облик, то это приводит к тому, что для некоторых из них применение химического оружия в войне будет казаться любопытным экспериментом. Или же известная борьба токов между конкурентами за рынок электричества: Томасом Эдисоном и Николой Теслой, в которой компания Эдисона в 1903 году публично убила переменным током слониху, чтобы показать его опасность. Неспроста у Лавкрафта могущественный Ньярлатхотеп покорил мир, демонстрируя своё владение электричеством. Само выделение науки в такую отдельную чудовищную силу является довольно-таки частой темой у многих других писателей в этом жанре. Как видно, это не страх перед самим прогрессом и развитием человечества, это тревога за то, что это развитие часто имеет бесчеловечную форму, превращая человека в инструмент, а не цель, о чём уже говорилось выше.

Кроме того, Лавкрафт видел и ограниченность основного научного метода, претендующего на всеобщность, — познание при помощи органов чувств и здравого смысла. Правда, выражалось у него это не в стройных философских категориях, а в демонстрации силы человеческого воображения, которое иногда переступает за грань обыденной реальности и наталкивается там на нечто невообразимо ужасное, разрушающее основы привычного мироздания. Так, например, происходит в “Зове Ктулху”, когда один из героев попытался представить масштабы владений древнего чудовища:

“Я предположил, что на поверхность воды выступила только самая верхушка чудовищной, увенчанной монолитом цитадели, под которой лежал Великий Ктулху. Помыслив о протяжённости той части, что уходит вглубь, я едва не дал волю мыслям о самоубийстве”.

Писатель очень часто использует слова “бездна”, “бесконечность”, “космос” для описания чего-то, что выходит за пределы здравого смысла. Эта бездна вполне реальна и соответствует попыткам представить что-то, что находится за пределами наших органов чувств. Считая эту бездну источником тех самых неведомых человеку сил, его воображение и заселило её разнообразными чудовищами.

Несмотря на свою проницательность и богатую фантазию, Лавкрафт не знал, как выйти за пределы здравого смысла, при этом не повредив рассудок. Поэтому он и предупреждал читателей о том, что иногда нужно просто отказаться от познания и оставаться в счастливом и безопасном неведении.

В ХХI веке Лавкрафт всё ещё популярен и актуален. К сожалению, иногда к нему обращаются только ради внешней формы тех чудовищ, что он описывает. Такого рода отсылки, которые используются лишь как узнаваемый бренд, часто забавны и нелепы. Некоторые писатели, например Стивен Кинг, пытаются подражать его стилистике, но акценты часто смещаются от самого сверхъестественного к психологии человека, что сам Лавкрафт критиковал в своём исследовании литературы ужасов. Однако разработчики компьютерных игр иногда очень удачно схватывают атмосферу его произведений и погружают игроков в его миры, позволяя поучаствовать в открытии грани между привычным миром и космическим ужасом. Так, например, в игре Call of Cthulhu: Dark Corners of the Earth игрок от первого лица переживает сюжет, затрагивающий многие произведения Лавкрафта, и наблюдает глазами главного героя, как разрушается психика от пережитого ужаса.

Говарда Лавкрафта нельзя назвать каким-то революционером или великим литератором, ведь сам жанр литературы ужасов выступил ответом на научную революцию. Его творчество является, скорее, обеспокоенным и тревожным заявлением для самонадеянных глупцов, претендующих на абсолютное знание о мироздании. И пока человечество будет ограничивать силу своего познания узкими рамками рассудочного мышления, оно будет вынуждено прибегать к фантасмагорическим, ужасным и кошмарным образам этого писателя и публициста, ведь каких только монстров не порождает чувственное, научное, философское да и вообще всякое невежество.

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься. Обов’язкові поля позначені *