Водохранилище в Бхакре, Индия
Водохранилище в Бхакре, Индия

Закончить роман

Несколько лет назад мне попалась на глаза цитата, авторство которой, кажется, принадлежит Оскару Уайльду. Она звучит так:

“Роман нельзя закончить, его можно только оборвать”.

Увы, мне никак не удаётся вспомнить, где именно я прочёл её. Хоть я и уверен, что само высказывание отложилось в моей памяти очень точно, его нет в тех книгах по “писательскому ремеслу”, которые я читал. Интернет же выдаёт мне вереницу схожих выражений – про ремонт, про переговоры, про любовные отношения и разное подобное. Однако это всё не то, это просто шутки, более или менее удачные.

Впрочем, это не слишком важно: я уверен, со временем оригинальная цитата отыщется. Главное сейчас – тот глубокий, остроумный, но далеко не шуточный смысл, который был заложен в ней и который я так хорошо запомнил – или которым она наполнилась уже в моей голове. На этом я и хотел бы сейчас остановиться.

Весь прошлый год мы частями публиковали “Рассказы о литературе” Рассадина и Сарнова. Почти половина статей этого замечательного цикла посвящена вопросам того, как, когда и в каких случаях писателю удаётся создать по-настоящему художественное произведение. Было в них и о том, как литературные герои начинают “управлять” автором, как заранее продуманный сюжет вдруг “сам” кренится в сторону (уводя туда и писателя), какие удивительные приключения случаются с автором и его персонажами “там, на неведомых дорожках”.

Точка зрения Рассадина и Сарнова проста – если автор не глупый догматик, если он тонко понимает жизнь, чутко вслушивается в голоса своих героев и зорко всматривается в саму суть отношений, завязывающихся между ними, такое “подчинение” тексту – лучшее, что с ним может случиться в творчестве. Текст “оживает”, перестаёт быть, собственно, “произведением”, и становится… самой жизнью. Рассказ, повесть, роман, стих стремятся тогда выйти за грани литературы – в действительность; действительность уже не просто “отпечатывается” в книге – она обретает в ней свою новую, хотя изначально свойственную ей, форму. В этом взаимопроникновении, в напряжении формы и содержания, рождается настоящее искусство.

Важно именно то обстоятельство, что форма и содержание нерасторжимы изначально, что они просто не могут разорваться. Ради этого и затеяли свои “рассказы” Рассадин и Сарнов. Когда автор не понимает этого единства, когда он мыслит мир, изображаемый им, не как целое, он именно и будет “изображать”, “описывать”, “воспроизводить” его, сидя у себя в кабинетике за рабочим столом – будет “кабинетным писателем”, оторванным от действительности. “Отпечатываться”, “отражаться”, “отзеркаливать” может только жизнь непонятая, писателем неуслышанная и неувиденная – “мёртвая”, если хотите, жизнь. Такое художественное произведение попросту не будет художественным. 

Автор не просто описывает жизнь – он живёт её. Это многие авторы или забывают, или даже не знают. По мнению Рассадина и Сарнова, именно в том случае, когда писатель мыслит себя, мир, в котором он живёт и творение, которое он создаёт, как ОДНУ И ТУ ЖЕ ЖИЗНЬ, только и возможно настоящее художественное произведение – оно уже не вполне “создаётся”, его сама жизнь “пишет”, “струится” сквозь него. И писатель не пассивен – это ещё одна ошибка, от которой хочется предостеречь. Писатель выступает тем, кто творит жизнь, – и кого она творит. А также им есть читатель, который читает; да ведь и автор сам тоже – читатель! Это всё один и тот же человек, пишущий и читающий, думающий и чувствующий, живущий и творящий. 

То, что рождено жизнью в книгу  – потенциально-художественное – должно в саму жизнь вернуться: там оно обретает, находит себя, становится не мнимо, а подлинно художественным.

Увы, в Украине на заре XXI века именно эта спайка искусства и жизни как взаимосотворяющих, зеркальных нерасторжимостей опускается и забывается. Писатели пишут безответственно, читатели безответственно читают. Художественная литература, не теряя своего творящего жизнь заряда, способности мгновенно из “выражения” жизни обращаться обратно в саму жизнь, – не теряя тех свойств, которые ей присущи по определению, – впала в маразм. Не ребячество, не детство – для них как раз более всего характерны творчество, мышление себя неотделимо от мира (хотя и неизбежно-эгоцентричные, наивные), – а именно маразм, разложение способности мыслить, чувствовать и быть созидающей силой в целом. Говоря точнее, современная литература остаётся этой силой – но творит она уже “не то”. Она “вытворяет”. Действует по произволу, не по законам искусства: дурачится, копошится, “предпринимает попытки”…

Я сам долго не мог решить, как мне закончить книгу. Вернее, напротив – я очень хорошо знал, как она должна закончиться. Я представлял себе весь путь от начала до конца очень детально, постоянно уточняя в записках то, о чём мне нужно написать. Шли годы, ничего не получалось. Персонажи просто не хотели вести себя так, как я запланировал. Всякий раз, когда я перечитывал написанное, то видел в нём одну ложь – то тяжёлую и вязкую, как болото, то, напротив, лёгкую, очевидную, “картонную”. Одна другой не лучше!

Требовалось время чтобы всё осмыслить. Я хотел написать всю книгу стремительно, чтобы она звучала, как выстрел – от начала и до конца. Это и была главная ошибка.

Нет, ошибка не в стремительности. Ошибка в самой установке – “от начала до конца”. У книги, как я решительно убедился, прочитав Рассадина и Сарнова, конца не бывает. И начала тоже. Автор живёт и пишет. Он входит в жизнь, как в реку: в одном месте, а выходит в другом. Но и это кажимость. Движения реки и руки совпадают; и жизнь,  и творчество – это единый процесс. Ведь писатель тоже не с неба падает – он рождается на свет родителями, которые сами не “откуда-то” взялись. 

Не важно, кто главный герой – писатель или его выдуманный протагонист. Главным героем, как в “Тихом Доне” Шолохова, может быть и сама “река” – её исторический момент. Важно, что “река” не начинается и не останавливается от того, что в неё “вошёл” писатель, от того, что в неё входят другие люди. Жизнь входит в саму же себя как свой же творец. Только так эта река и может “наполняться”.

Именно поэтому фраза “роман нельзя закончить, его можно только оборвать” приобретает для меня новое, обогащённое звучание. Я наконец-то собрался с мыслями и сел переписывать свою книгу, но только потому, что понял – всё превращается во всё. Конец чего-то одного есть начало чего-то другого. История, которую я рассказываю, началась не тогда, когда я берусь за неё, и не закончится в момент, когда я её “брошу”. Она будет длиться и тогда, когда меня не будет – если я всё правильно сделаю. Так же, как подлинная любовь переживает самих влюблённых, как настоящий подвиг сияет в веках, независимо от памяти о нём, а настоящая поэзия звучит в сердцах людей, хотя они бывают к ней глухи, книга читается и пишется не только лишь автором. Вопрос состоит в том, чтобы жить – любить, подвижничать, творить.

“Обрывается” книга не писателем – она обрывается потому, что она вообще книга, что её нельзя сделать бесконечной буквально. Но когда она обрывается не буквально (внешне), а внутренне – тогда плохо. Это значит, что автор не смог создать произведение, которое “дописывается” в душах читателей после прочтения – такое произведение, к которому они вынуждены без конца обращаться, без которого они, как говорил классик, “не знают, как им дальше жить”. Тогда книга замыкается сама в себе, задыхается. Наступает не только “смерть автора”, но и “смерть текста”.

Теперь у меня другая задача в написании романа – познать своих героев, услышать их голоса, познать жизнь. Мне хочется создать историю, которая не заканчивается, в которой каждый читатель будет видеть своё продолжение – во все стороны, а не “к истокам” и “оттокам”. А как иначе? Иначе не получится написать хорошую книгу. Можно только создать схему, пародию, эрзац – движения в ней не будет. Меня это никогда не устраивало, такой книги мне не надо. И очень хочется, чтобы такое не устраивало и вас.

 

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься. Обов’язкові поля позначені *