И Маяковский, и Есенин

Сергей Александрович Есенин даже представить не мог, насколько он будет популярным в 21 веке. Его имя ассоциируется со словом “поэзия”, по крайней мере у немалой части пользователей социальных сетей. По частоте упоминаний он, очевидно, оставил позади Бродского, Мураками, Хайяма  и даже – о, боги! – самого Ремарка. Но, нам кажется, как раз в этом и состоит проблема: Есенина любят совершенно не за то, кем он был и о чём писал.

есенин

Вот смотрите. Девушки/женщины, пользующиеся Вконтакте, любят этого поэта за то, что он милый. Да, именно поэтому. Вешают его фотографии возле кровати и, ложась спать, гладят чёрно-белое изображение, приговаривая: “Ах, Есенин…” Страницы таких сверхчувственных личностей забиты его стихами в исполнении С. Безрукова. Почитательницы сводят  смысл стихов к тому,что они сами знают и чувствуют, – к скудной по содержанию “недолюбви”: к самому Есенину, к стихам, к творчеству вообще, к чувствам.

С парнями/мужчинами – не лучше. Был я на нескольких литературных вечерах, где сильный пол читал нежные стихи Есенина. Декламировать его произведения у мужиков получается особо, – так, что невозможно слушать и не скривиться. Выходит молодой человек на сцену и важным, грубым голосом начинает тянуть:

“Сыпь, гармоника. Скука… Скука…”

Он останавливается после каждого слова, придавая фразам значение большее, чем, наверное, сам автор.

“В огород бы тебя на чучело,

Пугать ворон.”

К слову “чучело” декламатор взлетает быстро, почти как ракета, зависает в нём на секунду, две, три… А потом, как будто ударяя молотом по воде, выплескивает дерзкое “пугать ворон”. Читает он с насмешкой, презрительно посматривая в зал, в его взгляде читается уверенность в том, что именно этот стих из всех миллионов стихов больше всего подходит его натуре: творческой, одинокой, но самодостаточной. Он расхаживает перед слушателями как бы невзначай, случайно оказавшись здесь. Цинизм вырывается из его “мученической” (и довольной этим) души в последних строчках:

“К вашей своре собачьей

Пора простыть.

Дорогая, я плачу,

Прости… прости…”

Потом чтец стоит, опустив голову, ожидая аплодисментов и, услышав пару хлопков, ехидно усмехается, высокомерно задрав подбородок. Руки его поправляют растрёпанные волосы, а мне хочется блевать от лживости этого представления. В чём же этот молодой человек неправ? Да в том же, в чём и все остальные “почитатели” творчества Сергея Есенина: они думают, что умеют чувствовать, переживать так, как умел он. Они думают, что поняли то, что он сказал, вернее, то,что он не мог не говорить. Им нравиться страдать и им кажется, что их страдания ничем не хуже страданий поэта. Его творчеством не живут, а пользуются тогда, когда одного платочка для вытирания соплей не хватает.

Теперь представьте себе крайнюю степень невежества и лицемерия “любителей литературы”, когда таковые посягают на определение места непонятого ими поэта в общечеловеческой культуре. Они сравнивают Есенина с Маяковским, но делают это так, как делать нельзя. Вот, посмотрите, хотя вы уже наверняка это видели.

esenin mayakov

Как видно, поэтов свели к… манере изложения. И всё! Один, видите ли, резкий, рубит фразами, каждая строчка, понимаете ли, забивает мысль глубже и глубже в сознание; Маяковский беспощадный.  Другой же нежный, осторожный, изысканный, тонкий, романтичный, – милый.

Не всё так плохо, если подумать, что это шутка. Но не будем обманываться – это серьёзное обобщение творчества двух поэтов, возведённое в крайность.

А ведь крайности тут и не было. Совсем. И Есенин, и Маяковский – поэты, чьими стихами жил народ, целые поколения воспитывались на их творчестве. Они выражали лучшее, они находили прекрасное в отталкивающем, они замечали отвратительное в том, что считалось нормой. Они оба были, выражаясь языком страны, в которой умерли, “настоящими человеками”. Не только Маяковский писал что-то резкое, но и Есенин был поэтом, голос которого народ “слышал в «грохоте громов» первых дней октябрьской революции”. И критерий, отобранный для пустого сравнения, показанного выше, оказывается таким, которому не под силу показать действительную разницу между двумя личностями.

Весь этот текст выше был, своего рода, вступлением для отрывка из воспоминаний Д. Бабкина об одном памятном вечере, на котором и Маяковский, и Есенин воодушевляли аудиторию, возвышали человечество, развивали его культуру.

Д. Бабкин

“ВСТРЕЧИ С ЕСЕНИНЫМ”
(отрывок)

Есенина я увидел в 1923 году в Московском Высшем литературно-художественном институте. После окончания Пермского рабфака я стал студентом этого института. Институт помещался в старинном сологубовском особняке на Поварской улице (ныне Воровского, 52). В 1921 году здесь был открыт первый в России литературный вуз. Появление его было связано с именами В. Брюсова и наркома просвещения Луначарского. В качестве наставников выступали, кроме Брюсова и Луначарского, известные писатели и поэты — Серафимович, Асеев, Маяковский, Есенин. В этом институте делали свои первые шаги многие начинающие литераторы, ставшие впоследствии видными писателями, учеными, критиками, искусствоведами, переводчиками.

Но, конечно, как любое новое мероприятие, организация института вызвала у некоторых любителей изящной словесности септическое отношение. «Как! — восклицали они. — Можно ли научить святому искусству!»

В газете был напечатан шарж: Валерий Брюсов изображен в виде наседки, из-под крыла которой выглядывают желторотые птенцы. Брюсов в ответ скептикам решил представить московской литературной общественности своих студентов. Для этого был объявлен в институте литературный вечер. Многим писателям, критикам были посланы персональные приглашения.

Первым пришел к нам, кажется, Маяковский. Он вошел в маленький сквер, который был в широком дворе института, остановился у клумбы. День склонялся к вечеру. Погода стояла солнечная, мягкая, и в сквере еще благоухали цветы. Маяковский часто наклонялся, брал в ладони нежные головки флоксов и полной грудью вдыхал их терпкий запах. Вскоре студенты окружили его.

До этого Маяковский не бывал в институте. Ему было любопытно посмотреть на нас. Он, очевидно, предполагал, что здесь учится зеленая молодежь, но когда к нему подошли крепкие парни с обветренными лицами, многие из которых участвовали в боях во время гражданской войны и еще не успели сменить красноармейскую форму на гражданскую, он крайне удивился.

— Кто вы? Что вы здесь делаете? — спросил он, иронически оглядывая каждого из нас.

— Вышли встречать Владимира Владимировича Маяковского, — ответил один из студентов, волжанин Иван Рябчиков, мужчина атлетического сложения.

Маяковский подобрел.

— Тогда будем друзьями, — он дружески потряс руку Рябчикову.

Между Маяковским и студентами сразу же завязался непринужденный разговор. Несколько минут мы гуляли с ним по нашему скверу.

Во двор вошел Есенин. Он шел тяжело, опираясь на трость. Несмотря на теплый вечер, Есенин был в демисезонном пальто с поднятым воротником. На шее у него был длинный красный шарф. Поэт простудился и у него болело горло.

Маяковский, заметив Есенина, оставил нас и направился к нему. Они вместе вошли в здание института.

Литературный вечер начался в большом зале, заполненном гостями, преподавателями и студентами. После официальной части, короткого вступительного слова Валерия Брюсова, начали выступать поэты. Сначала читали стихи студенты Николай Дементьев, Николай Хориков, Михаил Светлов. Затем выступали Асеев, Шенгели и другие. Студенты попросили выступить Маяковского и Есенина.

Есенин выглядел очень плохо. Бледное лицо казалось безжизненным. Он пальцами показал на свое горло, дав понять, что ему трудно говорить.

Маяковский согласился. Объявил, что будет читать «150.000.000», зал вздрогнул от его мощного голоса.

Манера исполнения Маяковского была шумной. Но надо сказать, что содержание и ритмика самой поэмы, которую он читал, требовали исключительно высокого накала. Действие поэмы, как известно, проходит от начала и до конца на улицах и площадях под бой барабанов.

Маяковский имитировал эту барабанную музыку. В зале чувствовали мощный гул революционных манифестаций. Раздавался неистовый, грозный крик восставшего народа:

Идем!
Идем, идем!
Идее-е-е-е-е-м!

Маяковский сопровождал свое чтение резкими жестами. Он сталкивал сжатые кулаки, словно подбрасывал какой-то невидимый предмет или разрывал цепь. Большая, звучная и вздутая словесная волна грозно поднималась, затем стремительно спадала.

Между этими подъемами и спадами не было пауз, когда слушатели могли бы перевести дыхание. Мы полностью оказались во власти поэтической стихии.

Поэт закончил чтение поэмы неожиданным призывом, произнеся его в спокойном тоне обычной разговорной речи как бы от себя лично:

В стремя фантазии ногу вденем,
дней оседлаем порох,
и сам
за этим блестящим виденьем
пойдем излучаться в несметных просторах.

Студенты устроили Маяковскому овацию. Раздались возгласы: «Качать его!» Маяковский сначала отмахивался, увертывался, но, наконец, сдался. Не менее четверти часа длилось это бурное ликование.

Председательствующий на вечере В.Я. Брюсов дал звонок. Когда в зале утихло, вдруг поднялся Есенин и попросил слова.

Пока выступал Маяковский, Есенин держал на коленных блокнот и делал какие-то заметки. Сейчас он поднял руку с исписанным листком и дал знать, что будет читать. Преодолевая боль в горле, откашливаясь, он сначала произнес несколько фраз в качестве вступления. Те, кто стоял в дверях, не расслышали его. Кто-то крикнул: «Не слышно! И не видно!»

Есенину предложили подняться на кафедру, но он отказался. Тогда студенты подхватили его на руки и поставили на стол. Есенин объявил, что будет читать «Пугачева».

Он начал читать тихо, хрипло, но постепенно овладев голосом, увлекся, разогрелся. Он не просто читал, а, как артист, играл, создавая живые образы героев этого произведения. Удивительно легко, свободно он преображался то в Пугачева, то в атамана Кирпичникова, то в Хлопушу.

Есенин был то задумчивым, то грозным, ироничным или доверчивым. Менялись выражения его глаз и тональность голоса, менялись жесты, настроение. То он раскачивался всем корпусом, то пригибался, изображая, как темной ночью крадется по оренбургской степи Пугачев.

Как будто не было зрительного зала, не было слушателей. Все начисто поглотила темная ночь солончаковой степи, в которой разыгрывалась российская трагедия. Казалось, что откуда-то издалека раздавался горячий призыв Пугачева:

О помоги же, степная мгла,
Грозно свершить мой замысел.

По завьюженной степи бродит в поисках сверхчеловека разочаровавшийся во всем, страстный искатель правды Хлопуша; как будто из-под земли раздается его надрывный голос:

Проведите, проведите меня к нему.
Я хочу видеть этого человека.

Дрожь охватывала тело, когда Есенин изображал заключительную сцену трагедии. Пугачев, связанный по рукам предателями, вспоминает свою буйную молодость. Эту сцену Есенин прочитал почти полушепотом, словно это были мысли без слов, сложившиеся в душе великого человека, мужественно отдавшего свою жизнь за свободу своих несчастных собратьев. Едва шевеля губами, Есенин произнес:

Бо-о-же мой!
Неужели пришла пора?

Я взглянул на своего соседа, профессора Павла Никитича Саккулина. В глазах у него были слезы. «Это потрясающе! Гениально!» — воскликнул он.

Мятежной души Пугачева и Хлопуши особенно были близки и понятны нам, прошедшим через горнило гражданской войны. Далекие события крестьянской революции Есенин максимально приблизил к нашим дням, к событиям Октября. В этой поэме он показал, что история революционного движения народных масс имеет прямое отношение к современности.

В нашем восприятии поэма «Пугачев» была близка к только что прочитанной Маяковским поэме «150.000.000», и даже в манере исполнения поэм мы уловили что-то общее. Это почувствовал, по-видимому, сам Маяковский, не сводивший глаз с Есенина. Когда Есенин закончил чтение, Маяковский сказал громко, чтобы все слышали:

— Это хорошо, похоже на меня!

— Нисколько не похоже. Моя поэма лучше, — ответил Есенин.

В зале раздался смех. Присутствующие долго аплодировали обоим поэтам.

Весь текст читайте тут