И детство, и отрочество, и юность. Читаем у Толстого

«У него удивительные руки – некрасивые, узловатые от расширенных вен и всё-таки исполненные особой выразительности и творческой силы. Вероятно, такие руки были у Леонардо да Винчи.

Такими руками можно делать всё. Иногда, разговаривая, он шевелит пальцами, постепенно сжимает их в кулак, потом вдруг раскроет его и одновременно произнесёт хорошее, полновесное слово. Он похож на бога, не на Саваофа или олимпийца, а на этакого русского бога, который «сидит на кленовом престоле под золотой липой», и, хотя не очень величествен, но, может быть, хитрей всех других богов.»

Вот так писал о нём Максим Горький, и это далеко не всё из его рассуждений о великом писателе. Интересно это описание рук. И правда, именно этими руками Лев Толстой писал всё то, чем и теперь восторгаются миллионы. И если ими, как сказал Горький, «можно делать всё», то нам очень повезло, что они держали бумагу и перо, а не копались в болоте на серых полях. Одна из вещей, в создании которых эти руки принимали непосредственное участие, – трилогия «Детство. Отрочество. Юность». Именно о ней и пойдёт речь ниже.

Вернёмся, для начала, к Горькому. Он очень уважал талант Толстого, считал его одним из тех редких явлений в жизни человечества, которое горит яркой звездой и светом своим озаряет тёмные уголки общественной мысли, да и само общество тоже. Горький даже учился по его произведениях, очень прислушивался к его комментариям и указаниям, уважал его мнение и стремился достичь такого же уровня в писательстве. Не странно, что размышлять о Толстом беспристрастно он не мог. А вот Чернышевский мог, и размышлял в статье «Детство и отрочество. Сочинение графа Л. Н. Толстого» (1856). К сожалению, «Юность», третья, заключительная часть романа не существовала ещё, поэтому Чернышевский не мог ее затронуть в и без того содержательной статье.

 «Чрезвычайная наблюдательность, тонкий анализ душевных движений, отчётливость и поэзия в картинах природы, изящная простота – отличительные черты таланта графа Толстого». Такой отзыв вы услышите от каждого, кто только следит за литературою. Критика повторяла эту характеристику, внушённую общим голосом, и, повторяя её, была совершенно верна правде дела». Вот с чего Николай Гаврилович начинает статью. И сразу же спрашивает: а разве это черты творчества только Толстого? То же самое справедливо можно сказать и о Пушкине, и о Лермонтове, и о Тургеневе. Как тогда отличить их друг от друга, в чём разница? Чернышевский считает, что то, что умеет единственно Толстой – развивать одни чувства и мысли из других; показывать, как «чувство, непосредственно возникающее из данного положения или впечатления, подчиняясь влиянию воспоминаний и силе сочетаний, представляемых воображением, переходит в другие чувства, снова возвращается к прежней исходной точке и опять и опять странствует, изменяясь, по всей цепи воспоминаний; как мысль, рождённая первым ощущением, ведёт к другим мыслям, увлекается дальше и дальше, сливает грёзы с действительными ощущениями, мечты о будущем с рефлексиею о настоящем». Дальше прославленный критик называет это просто – диалектика души. Ещё проще говоря, граф Толстой уделял особое внимание психологии человека. Между двумя его состояниями, мыслями, чувствами что-то должно быть, нечто обязательно должно их связывать, и именно это нечто Толстой улавливал и выражал – не описывал – настолько просто и естественно, что читатель как бы тоже, вместе с героем, рассуждающим, чувствующим, последовательно, шаг за шагом распутывал клубок. «Есть живописцы, – продолжает Чернышевский, – которые знамениты искусством уловлять мерцающее отражение луча на быстро катящихся волнах, трепетание света на шелестящих листьях, переливы его на изменчивых очертаниях облаков: о них по преимуществу говорят, что они умеют уловлять жизнь природы. Нечто подобное делает граф Толстой относительно таинственнейших движений психической жизни. В этом состоит, как нам кажется, совершенно оригинальная черта его таланта. Из всех замечательных русских писателей он один мастер на это дело».

Мы не зря акцентируем внимание на эту, характерную только Толстому, черту, ловко подмеченную мастером российской критики. «Детство. Отрочество. Юность» не можно было бы написать, минуя «диалектику души», не замечая её. Забегая наперёд, сообщаем, что трилогия эта расскажет читателю о взрослении молодого человека, именно взрослении – как процессе. Пользуясь достижениями современного мира, скажем так: это не лестница со ступеньками, застывшими в одном положении на одном месте навечно, а это эскалатор. Перед тем, как перейти к самому произведению, укажем кое-что из его истории.

Трилогия выходила поэтапно. Н. А. Некрасов был первым, кто прочёл «Детство», после чего написал Тургеневу, что «это талант новый и, кажется, надёжный». Тургенев не мог не согласиться, а даже просил редактора «Современника» поощрять этот талант, что тот и сделал. В 1852 году «Детство» напечатали в журнале, и российская публика с огромным удовольствием воспользовалась возможностью читать повесть никому ранее не известного писателя, чтобы после восторгаться, «охать и ахать», ибо талант автора не вызывал сомнений. «Отрочество» появилось в 1854 году и тоже на страницах «Современника». Именно на основе второй части трилогии и последующих «Севастопольских рассказов» Чернышевский написал упомянутую выше статью, то есть уже можно было говорить об эстетических принципах молодого писателя. И он им не изменил в «Юности», опубликованной там же спустя три года. В отличии от предыдущих частей, эта была воспринята критиками довольно холодно. Толстого обвинили в чрезмерной скрупулёзности, микроскопичности, мелочности, и, главное, «это всё приводило к неминуемому скептицизму и неверию в доброе и светлое начало в человеке». Б. Аверин, советский исследователь художественной литературы, совсем не согласен с такой точкой зрения. Может лучше и мы познакомимся с «Детством. Отрочеством. Юностью», чтобы самим иметь хоть какое-то представление об особенностях пера молодого графа Льва Николаевича?

Роман повествует о нескольких днях из жизни Николая Иртеньева. Два дня – двадцать четыре главы составляют «Детство». «Отрочество» писатель изобразил в рамках одних суток, что заняло шесть глав. А в «Юности» особенно выделено три дня, растянувшиеся на четырнадцать глав. Всего – сорок одна глава. «Диалектика души» в шести днях! Давайте и мы их переживём.

Чтобы не пересказывать всё, попробуем кратко рассказать сюжет в стиле, характерном для современной манеры излагать мысли, по-простому.

Главный герой, которому только-только исполнилось 10 лет, Николенька Иртеньев, просыпается от того, что Карл Иваныч, учитель, ударил над его головой хлопушкой и прибил муху. Зачем именно над моей головой? –  думает Коленька. Он даже злиться начал. Но, как и все дети, быстро забыв обиду, которую сам надумал, снова любит учителя.

Кто такой Коленька в «Детстве»? Сын аристократов, богатых людей. Папа его картёжник и то выигрывает огромные суммы, то проигрывает не меньшие, что сказывается на его настроении и отношении к детям и супруге. Ещё он бабник, ох, какой бабник! Мама Коленьки – женщина, всю жизнь которой составляют семейные заботы. А ещё она так красиво улыбается, что дети её очень любят; она заботливая, но ведёт себя сдержанно, как и должно вести себя в обществе. С малых лет она приучает сыновей и дочерей к беседам по-французски, к манерам, воспитанности. У Коли есть старший на год брат, Володя, и меньшему брату постоянно кажется, что Володя лучше во всём; вот на кого ему нужно ровняться. Ещё в семье есть две девочки, Катенька и Любонька, но они из милых, изящных существ превратятся в обыкновенных девиц, и Коленька любит их, и будет любить всегда, но в детстве он не позволяет себе – даже не думает об этом – смотреть на них свысока. Из тех двадцати четырёх глав, составляющих «Детство», много места уделено описанию «домашних», простых людей. Жёсткая невидимая линия разделяет два мира под одной крышей: богатый и бедный. Николенька в свои молодые годы не в состоянии увидеть то, что он и его семья живут роскошно именно за счёт нищеты деревенских, но уже отказывается понимать разделение людей на две группы по известному критерию. Он пока что берёт всё от среды, что та ему предлагает. Да, ему лень – а кому не лень? Но он познаёт, спрашивает себя и других; и ни разу не выходил из дому один.  На день рождения своей бабушки он приготовил подарок – написал стих. Коленька учиться любить, учиться страдать от первой любви, учиться радоваться на балу, учиться принимать обиды. Он переживает всевозможные эмоции, принимая их как можно ближе к сердцу. Продолжаясь всё так и далее, он бы вырос Вовой Бельтовым из «Кто виноват?» Герцена – юношей, который не приспособлен к жестокому миру. Но в том-то и дело, что, как замечает Толстой, дальше так продолжаться не может. И автор вводит переломный момент – смерть матушки.

В «Отрочестве» перед нами появляется новый Николенька. Так и пишет автор словами героя: «Случалось ли вам, читатель, в известную пору жизни, вдруг замечать, что ваш взгляд на вещи совершенно изменяется, как будто все предметы, которые вы видели до тех пор, вдруг повернулись к вам другой, неизвестной ещё стороной? Такого рода моральная перемена произошла во мне в первый раз во время нашего путешествия, с которого я и считаю начало моего отрочества.» К этой мысли он пришёл во время переезда из имения в Петровском, где все ему кланялись, его почитали, он знал каждого. По дороге в новый дом он много видит, встречает нищих, встречает господ, и всем на него всё равно, как будто бы его не существует. Ему не кланяются первыми! И тут-то Николенька понял, что его семейство не одно на свете. Представьте себе, есть на свете люди, которые существуют не для того, чтобы заботится об этом семействе! Возникает вопрос: для чего тогда они живут? Как воспитывают своих детей? Как и чем они живут?

Где-то отсюда Коленька стал в своих размышлениях на тропу, которая обязательно должна привести его к взрослому мировоззрению. Но это будет потом, а пока что давайте сами предположим, каким молодым человеком может стать Николенька.

Вариант №1

Заметив его «слабинку», его озабоченность жизнями бедных людей, низшего сословия, главные люди, составляющие и определяющие среду его существования – как-то папа, бабушка и наставник, – могут усиленно приняться за его воспитание. Тогда господин Иртеньев-младший станет достойным преемником отца.

Вариант №2

Посредством беспрестанных размышлений Коленька всё больше укрепится в своём отношении к несправедливости распределения благ мире сего. Может он даже станет революционером, уйдёт из семьи и станет бороться за всеобщее равенство.

Конечно же, что оба эти варианты притянуты за уши. И можно, кроме этих двух, притянуть ещё с десяток, но мы этого делать не будем. Лучше всего поступить как Толстой – последовательно разбирать малейшие колебания в отношении героя к самому себе, к родным, близким, – к тому, что называется его жизнью. В этой самой жизни он теперь каждый день будет сталкиваться с ситуациями, когда то, чему его учат, не совпадает с тем, что он видит. Среда пытается затянуть его: старший брат подаёт пример, бабушка то наказывает, то хвалит, гувернёр то заставляет, то пропускает мимо. Ненависть, жалость, любовь просыпаются в сердце маленького Коли, и тот не знает, как он должен их переживать. Он не знает, только подозревает, что делать с волной чувств, то и дело накатывающей на его хрупкое сознание. Подражать старшим? Можно, и он пытается, но не получается так, как у других. Отказаться от всего, быть одиночкой? Но он ребёнок, поэтому тоже нет. Принять, пустить на самотёк? Как-то так и происходит, только это не сознательный шаг. Коленька просто ищет твёрдую почву под ногами, и, пока не нашёл, идёт в уже заданном направлении.

«Юность». На носу поступление в университет. Нужно готовиться к экзаменам. В Нехлюдове, новом друге, Коля находит человека, который думает так же, боится того же, интересуется тем же. Пройдя через вереницу испытаний на вступительных экзаменах, сталкиваясь с подлостью, важничаньем, трусостью, щеголеватостью, наш герой получает свою повозку с кучером, право курить, гордое звание студента. Учиться он совершенно не желает. Он находит преподавателей и однокурсников ниже себя в стремлении к «comme il faut» – понятию идеального, воспитанного, сдержанного, умного, обаятельного человека. Таких он ни разу не встречал в реальной жизни, но он о таком читал в романах французов, он мечтал быть таким, он хочет быть выше своей среды. Думая, что уверенно шагает к «камильфо», Коленька делает множество глупостей, ссорится, обижается, становится заносчивым. В конце концов, он разочаровывается в идеалах, привитым ему в детстве. То есть, он понимает, что есть люди гораздо лучше него. Николенька, побывав в гостях у «мажора», говоря современным языком, находит за одеялом богатства и тщеславия скудность запросов от жизни, от себя, которыми руководится типичный «мажор». Толстой даёт своему герою возможность побывать в совершенно другой компании, где пьют водку, закусывают чем попало, где все «на ты». Он видит, что эти новые однокурсники, с которыми он готовится к экзаменам, ничем не хуже него. Даже наоборот, во многом они разбираются лучше, их взгляд на, к примеру, литературу более полный, смелый, они читали больше него. Как же так получается? Откуда, из чего выросли знания в их головах? Чем тогда они хуже нас? Вот какие вопросы теперь заботят юношу.

Но Толстому мало! Он добивает Николая двумя сильными личностями – Зухиным и Семёновым. Все они одного возраста, но последние намного уверенные в своих идеалах. Это от того, что живут они не для того, чтобы стать и быть «камильфо», а для чего-то более возвышенного. Иртеньев-младший ещё не может понять для чего именно, но это что-то новое, полное, свежее. Семёнов очень умён, Зухин тоже. Но они умны другим умом, не для себя, а для чего-то другого. Если Семёнов усиленно учится, то Зухину наплевать на университет, собственно, почему и оказывается в казарме. Но даже на солдатской койке он выглядит на порядок выше преподавателей за кафедрами. Так, по крайней мере, кажется Николаю.

Лев Николаевич подвёл нас, вместе с героем трилогии, к переломному моменту в понимании смысла жизни. Но он хитёр, граф Толстой! Так он и скажет нам, что правильно, а что нет! Он заканчивает «Юность» главой «Я проваливаюсь», в которой Коленьку, после действительного провала на экзамене и, как следствие, пребывания в дурном, отвратительном состоянии, настигает недовольство собой. Он, бедняга, мучается от того, что не знает, что делать. Не может, в буквальном смысле, найти себе места. Ещё лучше сказать, не может найти себе применение. В предпоследнем абзаце Коленька, поддавшись внутреннему порыву невероятной силы, решает взять свою жизнь под контроль, свой контроль. И пишет для себя правила. А в последнем абзаце Толстой обещает нам показать, во что это вырастет. Но пишет он так: «Долго ли продолжался этот моральный порыв, в чём он заключался и какие новые начала положил он моему моральному развитию, я расскажу в следующей, более счастливой половине юности».

Вот так всегда! На самом интересном месте!

Конечно, мы должны понимать, что развитие своего героя Толстой продолжил в последующих рассказах, повестях, романах. Именно там нам лучше искать «человека нового типа», который уже знает, что делать, как делать. Или хотя бы продвинулся ближе к решению этого вопроса. А ведь мы знаем, что результат в таких сложных задачах – есть сам процесс их решения.

Конечно, многие современники Толстого имели право холодно принимать последнюю часть трилогии. Ведь писатель обрушился на них, сидящих в дорогих креслах, с критикой, притом сделал это посредством юношеского взгляда на вещи, за формированием которого мы имели возможность наблюдать, читая роман. Откровенно говоря, Толстой называет жизнь аристократии только наполовину жизнью. Лев Николаевич верит в человека, его герой – почти мятежник, революционер. Почти, и это уже шаг.

С другой стороны, он не до конца прав. Зачем показывать то, чего не было? Имеется в виду обожание крепостных к своим хозяевам? Он пишет о привязанности мужиков и баб к баринам, возводя ее в ранг идолопоклонничества. Ведь мы понимаем, что крепостным к средине 19 века уже осточертело ухаживать за господами, что они доходчиво, не двузначно демонстрировали восстаниями, мятежами. Как, наблюдая за нищим, ограниченным, обиженным «прислуживающим» классом, можно писать о его любви к существующему строю, хоть и с некоторыми поправками? Толстой как бы сожалеет, что так, как было раньше, уже не будет. Неприятно, что такой общественный строй не может сделать всех людей счастливыми. Другими словами, жаль, что надо что-то менять. Оно и не странно – Толстой был графом, он сам познавал жизнь со стороны одного лагеря. И, тем не менее, он не мог отрицать правду: переменам – быть. Он в «Детстве. Отрочестве. Юности» не пытается нащупать роль простого мужика в создании чего-то нового. Он сконцентрировал своё внимание на трудном положении юноши, который пытается разобраться в правде настоящей, и правде, которой его учили. И Лев Николаевич показывает нам, что он, как бы там ни было, на стороне правды, которая больше правда – действительной.

Ещё один момент. Автор занят «диалектикой души» одного человека. Но за «диалектику души» всех людей не принимается. Девушки, например, откровенно презираются главным героем, презираются как личности. Они, пишет автор, зажаты в своём собственном мире, они ограничены им и т. д. И даже не ставит вопрос: а почему? Ведь он прекрасно знает, что совсем не девушки виноваты в своём положении, в том, что они такие. Хотя, может быть, Толстой надеялся, что мы и так знаем, что он это знает и поэтому решил не смешивать судьбу молодого человека с описанием трагического положения женщины в то время.

В разбираемой нами книге куда больше достоинств, чем мы позволили себе заметить. Чего только стоит глава о любви, в которой писатель разбирает её, разбивая на три части; и уже тогда, в средине позапрошлого века, возносит это чувство не как отношение юнца к девице, а как высочайшее чувство человека к человеку. Сильно и неожиданно. А его характеры, типажи! Как они описаны – просто прелесть, как заметила бы типичная для того времени читательница. Да, скажем мы, это очень, очень хорошая книга. Особенно для тех, кто имеет отношение к воспитанию. Для педагогов, родителей, или, о боже мой, если кто воспитывает себя, «Детство. Отрочество. Юность» просто обязательна к прочтению. Тем более она важна для тех, кто хочет научиться мыслить и анализировать. Настоящая, в общем, художественная литература!

Кстати, Томас Манн, работая над «Будденброками», зачитывался Толстым. Если вспомнить жизнеописание Ганса Будденброка, подростка из семьи бюргеров, становиться очевидным его сходство с юным Колей Иртеньевым. Только вот Ганс слабый, неспособный бороться и отстаивать себя, что, между прочим, под силу его другу из обнищавшего, утратившего положения графского рода. Ганс умирает. Ганс, последний из богатого аристократического рода, не может жить – ему в будущем места нет. А Николай Иртеньев будет расти, у него есть будущее. Благодаря своей увлечённости жизненными вопросами, подталкиваемый поиском идеалов, вылетает из университета, теряя, таким образом, положение в обществе. Кто из такого вырастет?

Текст: Мирослав Т.

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься. Обов’язкові поля позначені *