Мозаика со станции московского метро
Фрагмент мозаики одной из станций московского метро

60 КНИГ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ ПИСАТЕЛЕЙ ОТ М. ГОРЬКОГО

60 книг для начинающих писателей от М.Горького,

заботливо отобранные самим М.Горьким

и упомянутые в его статье «О том, как я учился писать».

Само по себе прочтение этих книг не сделает вас хорошим писателем. И уж тем более оно не превратит вас в Алексея Максимовича Пешкова. Чей-то путь повторить вообще невозможно: можно только пройти уникальный, свой. Однако своим и уникальным он станет лишь если вы хорошенько ознакомитесь с тем, как подобный путь прошли другие люди. Тогда у вас есть шанс зайти дальше них, а не заблудиться на полдороге или вообще сойти с дистанции. Да и просто: зачем тратить жизнь на то, чтобы выдумать ещё один велосипед, если можно просто сесть на тот, что уже есть, и поехать?

В общем, почитайте этот список. А потом, по любопытству, и что-то из списка. Горький — это не велосипед, а ракета. Отдельный же респект тому, кто успеет прочесть эти 60 книг прежде, чем ему стукнет 60.

**

1. Василий Келтуяла, «История литературы».

«Необходимо для начинающих писать знание истории литературы, для этого полезна книга В. Келтуяла “История литературы”, изданная Госиздатом; в ней хорошо изображен процесс развития устного – “народного” – творчества и письменного — “литературного”» – пишет М.Горький.

К сожалению, эта книга давно стала музейной ценностью и достать её никак нельзя (только если вы миллионер, но зачем вам тогда писать? лучше купите себе писателя). Вместо этой книги, можно почитать тематические работы Георгия Гачева. Например «Жизнь художественного сознания». Она даёт крепкое понимание того, что такое искусство вообще и литература в частности.

2. Творчество Александра Пушкина.

«Уместно будет напомнить, что язык создается народом. Деление языка на литературный и народный значит только то, что мы имеем, так сказать, “сырой” язык и обработанный мастерами. Первым, кто прекрасно понял это, был Пушкин, он же первый и показал, как следует пользоваться речевым материалом народа, как надобно обрабатывать его».

3. Лоренс Стерн, «Сентиментальное путешествие».

4. Чарльз Диккенс, «Записки Пиквикского клуба».

«Нужно знать также историю иностранной литературы, потому что литературное творчество, в существе своем, одинаково во всех странах, у всех народов. Тут дело не только в формальной, внешней связи, не в том, что Пушкин дал Гоголю тему книги “Мертвые души”, а сам Пушкин взял эту тему, вероятно, у английского писателя Стерна, из книги “Сентиментальное путешествие”; не важно и тематическое единство “Мертвых душ” с “Записками Пиквикского клуба” Диккенса,- важно убедиться в том, что издавна, всюду плелась и всюду плетется сеть “для уловления человеческой души”, что всегда, всюду были, везде есть люди, которые ставили и ставят целью работы своей освободить человека от суеверий, предрассудков, предубеждений. Важно знать, что всюду хотели и хотят успокоить человека в приятных ему пустяках и везде, всегда были и есть мятежники, которые стремились, стремятся поднять бунт против грязной и подлой действительности».

5, 6. Оноре де Бальзак, «Евгения Гранде», «Шагреневая кожа» и, вероятно, «Пьеретта».

«Мой дед был жесток и скуп, но – я не видел, не понимал его так хорошо, как увидел и понял, прочитав роман Бальзака “Евгения Гранде”. Отец Евгении, старик Гранде, тоже скуп, жесток и вообще похож на деда моего, но он глупее и не так интересен, как мой дед. От сравнения с французом русский старик, не любимый мною, выиграл, вырос. Это не заставило меня изменить мое отношение к деду, но это было большим открытием – книга обладает способностью доказывать мне о человеке то, чего я не вижу, не знаю в нем».

«И уже совершенно поражен был я, когда в романе Бальзака “Шагреневая кожа” прочитал те страницы, где изображен пир у банкира и где одновременно говорят десятка два людей, создавая хаотический шум, многогласие которого я как будто слышу. Но главное – в том, что я не только слышу, а и вижу, кто как говорит, вижу глаза, улыбки, жесты людей, хотя Бальзак не изобразил ни лиц, ни фигур гостей банкира».

«Вообще искусство изображения людей словами, искусство делать их речь живой и слышной, совершеннейшее мастерство диалога всегда изумляло меня у Бальзака и французов. Книги Бальзака написаны как бы масляными красками, и, когда я впервые увидал картины Рубенса, я вспомнил именно Бальзака».

7. Август Стриндберг, «Капитан Коль».

8. Творчество Михаила Ломоносова.

«Гонорий Бальзак, один из величайших художников, француз, романист, наблюдая психологию людей, указал в одном из своих романов, что в организме человека, наверное, действуют какие-то мощные, неизвестные науке соки, которыми и объясняются различные психофизические свойства организма. Прошло несколько десятков лет, наука открыла в организме человека несколько ранее неизвестных желез, вырабатывающих эти соки – “гормоны” – и создала глубоко важное учение о “внутренней секреции”. Таких совпадений между творческой работой ученых и крупных литераторов – немало. Ломоносов, Гёте были одновременно поэтами и учеными, так же как романист Стриндберг, – он первый в своем романе “Капитан Коль” заговорил о возможности добывать азот из воздуха».

9. Гёте, «Фауст».

«”Фауст” Гёте – один из превосходнейших продуктов художественного творчества, которое всегда “выдумка”, вымысел или, вернее, “домысел” и воплощение мысли в образ».

10,11. Уильям Шекспир, «Гамлет», «Отелло».

12. Мигель де Сервантес, «Дон-Кихот».

13, 14, 15. Лев Толстой, «Война и мир», «Живой труп», «Три смерти».

«Вообще крайне трудно найти точные слова и поставить их так, чтобы немногими было сказано много, “чтобы словам было тесно, мыслям – просторно”, чтобы слова дали живую картину, кратко отметили основную черту фигуры, укрепили сразу в памяти читателя движения, ход и тон речи изображаемого лица. Одно дело – “окрашивать” словами людей и вещи, другое – изобразить их так “пластично”, живо, что изображенное хочется тронуть рукой, как, часто, хочется потрогать героев “Войны и мира” у Толстого».

16, 17, 18. Фёдор Достоевский, «Братья Карамазовы», «Преступление и наказание», «Записки из Мёртвого дома».

19. Александр Грибоедов, «Горе от ума».

20. Мольер, «Тартюф, или Обманщик».

«Бог создан так же, как создаются литературные “типы”, по законам абстракции и конкретизации. “Абстрагируются” – выделяются – характерные подвиги многих героев, затем эти черты “конкретизируются” – обобщаются в виде одного героя, скажем – Геркулеса или рязанского мужика Ильи Муромца; выделяются черты, наиболее естественные в каждом купце, дворянине, мужике, и обобщаются в лице одного купца, дворянина, мужика, таким образом получаем “литературный тип”. Этим приемом созданы типы Фауста, Гамлета, дон-Кихота, и так же Лев Толстой написал кроткого, “богом убитого” Платона Каратаева, Достоевский – различных Карамазовых и Свидригайловых, Гончаров – Обломова и так далее.

Таких людей, каковы перечисленные, в жизни не было; были и есть подобные им, гораздо более мелкие, менее цельные, и вот из них, мелких, как башни или колокольни из кирпичей, художники слова додумали, “вымыслили” обобщающие “типы” людей – нарицательные типы. Всякого лгуна мы уже называем – Хлестаков, подхалима – Молчалин, лицемера – Тартюф, ревнивца – Отелло и т. д.».

21. Иван Гончаров, «Обломов».

«Гончаров в романе “Обломов”,- одном из самых лучших романов нашей литературы,- противопоставил русскому обленившемуся до слабоумия барину – немца, а не одного из “бывших” русских мужиков, среди которых он, Гончаров, жил и которые уже начинали командовать экономической жизнью страны. Если писатели-дворяне изображали революционера, так это был или чужеземец-болгарин или бунтовщик на словах Рудин. Волевой, активный русский человек как герой эпохи оставался в стороне от литературы, где-то “за пределами поля зрения” литераторов, хотя он заявлял о себе довольно шумно — бомбами».

22, 23, 24, 25. Николай Гоголь, «О том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», «Старосветские помещики», «Мертвые души», «Тарас Бульба».

«Гоголь написал “О том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем”, “Старосветских помещиков”, “Мертвые души”, он же написал и “Тараса Буль-бу”. В первых трех вещах им изображены люди с “мертвыми душами” и это – жуткая правда; такие люди жили и живут еще до сего дня; изображая их, Гоголь писал как “реалист”».

«В повести “Тарас Бульба” он изобразил запорожцев боголюбивыми рыцарями и силачами, которые поднимают врага на пике, хотя древко пики не может выдержать пятипудовую тяжесть, переломится. Вообще таких запорожцев не было, и рассказ Гоголя о них – красивая неправда. Тут, как во всех рассказах “Рудого Панька” и во многих других, Гоголь – романтик и, вероятно, потому романтик, что устал наблюдать “томительно бедную” жизнь “мертвых душ”».

26. Исаак Бабель, «Конармия».

«Товарищ Буденный охаял “Конармию” Бабеля,- мне кажется, что это сделано напрасно: сам товарищ Буденный любит извне украшать не только своих бойцов, но и лошадей. Бабель украсил бойцов его изнутри и, на мой взгляд, лучше, правдивее, чем Гоголь запорожцев».

27. Фридрих Шиллер, «Разбойники».

«Можно привести очень много доказательств того, что активный, призывающий к жизни, к деянию романтизм был чужд русской дворянской литературе. Шиллера она не смогла создать и вместо “Разбойников” превосходно изображала “Мертвые души”, “Живой труп”, “Мертвые дома”, “Живые мощи”, “Три смерти” и еще множество смертей».  

28. Василий Слепцов, «Трудное время».

29. Андрей Осипович-Новодворский, «Записки ни павы, ни вороны».

30. Иван Кущевский (видимо, «Николай Негорев, или Благополучный россиянин»).

31, 32. Николай Помяловский «Молотов», «Мещанское счастье».

«Повести Слепцова “Трудное время” и Осиповича-Новодворского “Записки ни павы, ни вороны” – очень правдивые, сильные произведения – рисуют трагическое положение умных людей, которые не имеют прочной опоры в жизни и живут “ни павами, ни воронами” или же становятся благополучными мещанами, как об этом рассказал Кущевский и замечательно талантливый, умный, недостаточно ценимый Помяловский в своих повестях “Молотов” и “Мещанское счастье”».

33. Дмитрий Мамин-Сибиряк (Горький наверняка имел в виду «Привалловские миллионы»).

34, 35. Глеб Успенский, «Нравы Растеряевской улицы», «Власть земли».

«…Д. Н. Мамин-Сибиряк и Глеб Успенский. Они первые почувствовали и отметили разноречие деревни и города, рабочего и крестьянина. Особенно ясно было это Успенскому, автору двух замечательных книг: “Нравы Растеряевой улицы” и “Власть земли”. Социальная ценность этих книг не утрачена и для наших дней, да и вообще рассказы Успенского не потеряли своего воспитательного значения; литературная молодежь может хорошо поучиться у этого писателя уменью наблюдать и широте знания действительности».

36, 37, 38. Антон Чехов, «Мужики», «В овраге», «Новая дача».

39. Иван Бунин, «Деревня».

40. Семён Подъячев (наверное, «Мытарства»).

41. Иван Вольнов (уверены, что это «Повесть о днях моей жизни»).

«Выразителем резко отрицательного отношения к идеализации деревни является А. П. Чехов в его упомянутых рассказах “Мужики”, “В овраге” и в рассказе “Новая дача”, а особенно резко это отношение выражено И. Буниным в повести “Деревня” и во всех его рассказах о крестьянстве. Крайне характерен тот факт, что так же беспощадно изображают деревню писатели-крестьяне Семен Подъячев и Иван Вольнов, очень талантливый, все более заметно растущий писатель. Темы – жизнь деревни, психика крестьянина – живые темы наших дней, крайне важные, это начинающие литераторы должны хорошо понять».

42. Уильям Эйнсворт (даже не знаем, что сказать: там всё про вампиров!).

43. Эдвард Бульвер-Литтон (берите «Последние дни Помпей» или «Кеннелм Чиллингли»).

44. Александр Дюма (выбирайте: «Три мушкетёра», «Граф Монте-Кристо», «Королева Марго» или любое другое из 500 его произведений).

«В ту пору я уже читал переводы иностранных романов, среди которых мне попадались и книги таких великолепных писателей, как Диккенс и Бальзак, а также исторические романы Энсворта, Бульвер-Литтона, Дюма. Эти книги рассказывали мне о людях сильной воли, резко очерченного характера; о людях, которые живут иными радостями, страдают иначе, враждуют из-за несогласий крупных. А вокруг меня мелкие людишки жадничали, завидовали, озлоблялись, дрались и судились из-за того, что сын соседа перебил камнем ногу курице или разбил стекло в окне; из-за того, что пригорел пирог, переварилось мясо во щах, скисло молоко. Они могли целыми часами сокрушаться о том, что лавочник накинул еще копейку на фунт сахара, а торговец мануфактурой – на аршин ситца. Маленькие несчастья соседей вызывали у них искреннюю радость, они прятали ее за фальшивым сочувствием. Я хорошо видел, что именно копейка служит солнцем в небесах мещанства и что это она зажигает в людях мелкую и грязную вражду. Горшки, самовары, морковь, курицы, блины, обедни, именины, похороны, сытость до ушей и выпивка до свинства, до рвоты – вот что было содержанием жизни людей, среди которых я начал жить. Эта отвратительная жизнь вызывала у меня то снотворную, притупляющую скуку, то желание озорничать, чтобы разбудить себя. Вероятно, о такой же скуке недавно писал мне один из моих корреспондентов, человек девятнадцати лет: «Всем своим трепетом ненавижу эту скуку с примусами, сплетнями, собачьим визгом”».

45. Роберт Грин, «Робин Гуд».

«…в руки мне попалась толстая книга с оторванным началом; я стал читать ее и ничего не понял, кроме рассказа на одной странице о короле, который предложил простому стрелку звание дворянина, на что стрелок ответил королю стихами:

Ах, дай мне жить и кончить жизнь свободным селянином,

Отец мой был мужик простой – мужик мне будет сыном.

Ведь славы больше в том, когда наш брат, простолюдин,

Окажется крупней в делах, чем знатный господин.

Я списал тяжелые эти стихи в тетрадь, и они много лет служили мне чем-то вроде посоха страннику, а может быть, и щитом, который защищал меня от соблазнов и скверненьких поучений мещан – “знатных господ” той поры. Вероятно, в жизни многих юношей встречаются слова, которые наполняют молодое воображение двигающей силой, как попутный ветер наполняет парус.

Лет через десять я узнал, что это стихи из “Комедии о веселом стрелке Джордже Грине и о Робин Гуде”, комедии, написанной в XVI веке предшественником Шекспира – Робертом Грином. Очень обрадовался, узнав это, и еще больше полюбил литературу, издревле верного друга и помощника людям в их трудной жизни».

(Эту книгу мы не нашли. О Робине Гуде сочинял также Дюма).

46. Стендаль, «Итальянские хроники».

47. Гюстав Флобер, «Простое сердце».

«Настоящее и глубокое воспитательное влияние на меня как писателя оказала “большая” французская литература – Стендаль, Бальзак, Флобер; этих авторов я очень советовал бы читать “начинающим”. Это действительно гениальные художники, величайшие мастера формы, таких художников русская литература еще не имеет. Я читал их по-русски, но это не мешает мне чувствовать силу словесного искусства французов».

«Помню, “Простое сердце” Флобера я читал в троицын день, вечером, сидя на крыше сарая, куда залез, чтобы спрятаться от празднично настроенных людей. Я был совершенно изумлен рассказом, точно оглох, ослеп,- шумный весенний праздник заслонила предо мной фигура обыкновеннейшей бабы, кухарки, которая не совершила никаких подвигов, никаких преступлений. Трудно было понять, почему простые, знакомые мне слова, уложенные человеком в рассказ о “неинтересной” жизни кухарки, так взволновали меня? В этом был скрыт непостижимый фокус, и – я не выдумываю – несколько раз, машинально и как дикарь, я рассматривал страницы на свет, точно пытаясь найти между строк разгадку фокуса».

«Мне знакомы были десятки книг, в которых описывались таинственные и кровавые преступления. Но вот я читаю “Итальянские хроники” Стендаля и снова не могу понять – как же это сделано? Человек описывает жестоких людей, мстительных убийц, а я читаю его рассказы, точно “жития святых”, или слышу “Сон богородицы” – повесть о ее “хождении по мукам” людей в аду».

«Романы Стендаля я читал уже после того, как научился многое ненавидеть, и спокойная речь, скептическая усмешка его очень утвердили мою ненависть».

«Из всего сказанного о книгах следует, что я учился писать у французов. Вышло это случайно, однако я думаю, что вышло неплохо, и потому очень советую молодым писателям изучать французский язык, чтобы читать великих мастеров в подлиннике и у них учиться искусству слова».

48. Жюль и Эдмон де Гонкур (надо читать «Жермени Ласертэ»).

49. Эмиль Золя (парни, берите «Накипь». Девушки — для вас «Дамское счастье». Потом можете обменяться книжками. Заодно и познакомитесь).

«Нравились мне и сухие, четкие, как рисунки пером, книги Гонкуров и угрюмая, темными красками, живопись Золя».

50. Анатоль Франс, «Боги жаждут».

«Романы Гюго не увлекали, даже “Девяносто третий год” я прочитал равнодушно; причина этого равнодушия стала мне понятна после того, как я познакомился с романом Анатоля Франса “Боги жаждут”».

51.Николай Лесков (романы его таковы: «Некуда», «На ножах», «Соборяне», «Очарованный странник»).

52. Алексей Ремизов («Оказион», например)

«Лесков несомненно влиял на меня поразительным знанием и богатством языка. Это вообще отличный писатель и тонкий знаток русского быта, писатель, все еще не оцененный по заслугам перед нашей литературой. А. П. Чехов говорил, что очень многим обязан ему. То же, я думаю, мог бы сказать и А. Ремизов».

53. Аркадий Горнфельд, «Муки слова» (можно бесплатно скачать тут, а если вдруг уже нельзя — напишите нам, мы вышлем).

«”Нет на свете мук сильнее муки слова”.

Но об этом гораздо лучше, чем я, говорит А. Г. Горнфельд в книжке “Муки слова”, изданной Госиздатом в 1927 году».

54. Леонид Леонов «Вор».

«В романе “Вор” [Леонов] совершенно неоспоримо обнаружил, что языковое богатство его удивительно; он уже дал целый ряд своих, очень метких слов, не говоря о том, что построение его романа изумляет своей трудной и затейливой конструкцией. Мне кажется, что Леонов – человек какой-то “своей песни”, очень оригинальной, он только что начал петь ее, и ему не может помешать ни Достоевский, ни кто иной».

55. Пословицы и поговорки, сказки, легенды и прочее народное творчество.

«Художник – чувствилище своей страны, своего класса, ухо, око и сердце его; он – голос своей эпохи. Он обязан знать как можно больше, и чем лучше будет знать прошлое, тем более понятным явится для него настоящее время, тем сильнее, глубже почувствует он универсальную революционность нашего времени и широту его задач. Обязательно необходимо знать историю народа, и так же необходимо знать его социально-политическое мышление. Ученые историки культуры, этнографы – указывают, что это мышление выражается в сказках, легендах, пословицах и поговорках. Именно пословицы и поговорки выражают мышление народной массы в полноте особенно поучительной, и начинающим писателям крайне полезно знакомиться с этим материалом не только потому, что он превосходно учит экономии слова, речевой сжатости и образности».

56. Шарль де Костер, «Тиль Уленшпигель».

57. Ромен Роллан, «Кола Брюньон».

58. Альфонс Додэ, «Тартарен».

«Строгое подчинение художника этим законам и помогает ему создавать “типы”. Так Шарль де-Костер сделал “Тиля Уленшпигеля” – национальный тип фламандца, Ромэн Роллан – бургундца “Кола Брюньона”, Альфонс Додэ провансальца “Тартарена”. Создавать такие яркие портреты “типичных” людей возможно только при условии хорошо развитой наблюдательности, уменья находить сходства, видеть различия, только при условии учиться, учиться и учиться. Где отсутствует точное знание, там действуют догадки, а из десяти догадок девять – ошибки».

59, 60. Тургенев «Рудин», «Живые мощи».

«Я не считаю себя мастером, способным создавать характеры и типы, художественно равноценные типам и характерам Обломова, Рудина, Рязанова и т. д. Но все же для того, чтобы написать “Фому Гордеева”, я должен был видеть не один десяток купеческих сыновей, не удовлетворенных жизнью и работой своих отцов, они смутно чувствовали, что в этой однотонной, “томительно бедной жизни” – мало смысла».

* * *

«Никакой системы и последовательности в моем чтении, конечно, не было, все совершалось случайно» – писал Горький в этой же статье.

Но делать так — вовсе не обязательно: в смысле, читать бессистемно. Leport, например, ещё весной 2016 года создал свой литературный кружок, который задался целью изучить историю мировой литературы в её главных произведениях: чтобы понять, кто из кого взялся и что из чего выросло. Одному проделать такое дело очень трудно, а вот вместе — намного легче. Присоединяйтесь к нам, мы открыты для всех и всех приглашаем. Литклуб — это хорошая форма для того, чтобы «прокачаться» в плане литературы: много голов лучше, чем одна лишь своя.

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься. Обов’язкові поля позначені *